redtigra | Сейчас половину друзей порастеряю, или о вкусах не спорят

Вкус имеет большое значение. Многие люди во всеуслышание говорят правду, но в отсутствие вкуса это сплошная беспомощность.

Мне ужасно понравился Буковски. Настолько, что аж настроение подскочило на время чтения. Цитировать его сложно, потому что рассказы цельные, выдерешь из контекста - половину потеряешь.

Стр сказал, что если бы сборник "Самая красивая женщина в городе" назывался "Невыносимая лекость бытия" - это было бы куда большей правдой, чем Кундера. А потом я подумала, что если выхолостить Буковски, вытащить оттуда то, как он пишет и обескровить то, о чем он пишет, оставиь бледный псевдоэстетский, совершенно безжизненный труп, костяк - получится Кундера, пустопорожний, тягучий, никакой тебе ебли или дрочки, а только псевдоэстетическая мастурбация на разваливающемся остове какой-то вымученной рефлексии. И с одной стороны "давайте просто допустим, что однажды ночью я ебал трех женщин - а может, и они меня. и поставим на этом точку", а с другой - томный рефлексирующий герой, обрюзгший и набрякший изнутри, грузно перепархивает от одной к другой, "любит" их и страдает, страдает, страдает - по массе поводов и вопросов, начиная от двинутой возлюбленной, заканчивая тоталитарной властью. Собственно, я ограничиваюсь "Необходимой легкостью бытия", и мне больше не хочется.

Словом, Кундера похож на жеваный картон. А Буковский вкусен. И оттого-то Кундера приканчивает своих героев или просто бросает их, потому что понятия не имеет, что ж с ними делать, размякшими картонками, а Буковски - страшная история о том, как ведьма уменьшила мужика до 6 дюймов, чтобы держать его в неволе и ебать им себя вместо искуственного хуя, вот вам и Бробдингнег (кстати, Свифт из него вообще так и брызжет, как ни странно), казалось бы, чем она может кончиться, такая история, вот уж благодать для "все умерли" -

При ключе имелась бирка: комната 103. В комнату я даже не заглянул. На дверях были номера: 98, 99, 100, 101, я шел на север в сторону Голливудских холмлв, в сторону гор, что за ними, шел, озаренный ярким золотистым светом Господним, шел и рос.