Восторг

[redtigra]

Нашла у отца в полках "Алмазный мой венец" Катаева, когда-то он на меня произвел большое впечатление. Повтора большого впечатления не получилось, зато случился восторг по прочтении следующего куска (в первый раз яитая лет семь назад, я это не то пропустила, не то просто не оценила):

Литературным божеством для конармейца был Флобер. Все советы,
которые давал автор "Мадам Бовари" автору "Милого друга", являлись для
конармейца законом. Иногда мне даже казалось, что он "играет во Флобера",
придавая чрезмерное значение красотам формы со всеми ее стеснительными
условностями и предрассудками, как я теперь понимаю, совершенно не
обязательными для свободного самовыражения. Некогда и я страдал этой детской
болезнью флоберизма: страхом повторить на одной странице два раза одно и то
же слово, ужасом перед недостаточно искусно поставленным прилагательным или
даже знаком препинания, нарушением хронологического течения повествования -
словом, перед всем тем, что считалось да и до сих пор считается мастерством,
большим стилем. А по-моему, только добросовестным ремесленничеством, что,
конечно, не является недостатком, но уж во всяком случае и не признаком
большого стиля.
Конармеец верил в законы жанра, он умел различить повесть от рассказа,
а рассказ от романа. Некогда и я придерживался этих взглядов, казавшихся мне
вечными истинами. Теперь же я, слава богу, освободился от этих
предрассудков, выдуманных на нашу голову литературоведами и критиками,
лишенными чувства прекрасного. А что может быть прекраснее художественной
свободы?

Эт-то просто что-то с чем-то. Катаев, сам несколькими листами ранее пишущий, что Олеша - ключик - разгадал по ушам Катаева самую страшную его тайну - он, Катаев, неталантлив; так вот, этот самый Катаев упрекает в художественной несвободе Бабеля. Похлопывает его снисходительно по плечу, покойного, и усмехается покровительственно с высот своих горних. Бабель, понимаете ли, страдал детской болезнью формы, о чем ему Катаев, страдающий взрослой болезнью бездарности, и поведал. То есть Бабель, ясное дело, недурен, конармеец южный, но мог бы, между прочим, быть лучше, если бы смотрел на Катаева, прекрасного в своей художественной свободе и никомуненужности.

Достать чернил и плакать.

Я в восторге. Надо же было в простоте душевной так открыться.