Воспоминания сомнительной ценности
Dec. 17th, 2002 05:47 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
redtigraПервое снятое нами жилье представляло собой комнату в трехкомнатной квартире на Черняховского. Плюсы заключались в том, что комната была просторная, в центре и выходила окнами на прицерковный садик. Очевидных минусов было два - стервозная квартирная хозяка, породистой красоты девица по имени Дарья и клопы. Еще один минус был в потенциале - вторая комната в квартире принадлежала записному алкоголику, но он ее сдавал тихой бабульке. В третьей комнате проживала собственно наша квартирная хозяйка, воспылавшая к нам тяжелой хронической непряизнью после неудачной попытеи соблазнить Стрейнджера. Причина ей была неясна, поскольку по внешним данным я ей очевидно проигрывала - по-моему, она решила, что тут не без Бегемота.
Затем бабка бесследно съехала, и комнату сняло удивительное круглое существо - Фенька. Это человек, достойный отдельного панегирика и породивший массу внутренних цитат - "ножки пум", "где вы теперь, кто вам целует складки", "она лежит, как старый жид", "с криком капуста упала на грудь", и прочее. Человек, порождавший вокруг себя облако хохота.
Спустя несколько месяцев алкоголик Толик, по совместительству Дарьин дядюшка, решил, что жить он в этой комнатушке будет сам. И даже выписал к себе жену - совершенно больную на голову бабу Наденьку, такую же беспробудно пьющую, как и он сам. Феньке Дарья сдала свою комнату.
Дня их въезда мы ждали с ужасом. Мы были совершенно не готовы морально к тяжелым разборкам с невменяемыми алкоголиками.
Заселение случилось. В первый же день Наденька учинила какой-то чудовищный скандал, и я, ощущая нутром правоту тогда еще не слышанного высказывания Васи Толстого, что побеждает более чокнутый, завела глаза под лоб и схватила кухонный нож. Наденька с визгом забилась в угол, Стрейнджер быстренько выволок меня из кухни и отправил отсиживаться к друзьям на Разъезжую, а себе с той же Разъезжей высвистал в помощь Грега, куда более опытного в подобных баталиях. Первый раунд закончился со счетом 1:0 в нашу пользу.
Некоторое время борьба шла с переменным успехом, и даже регулярное появление участкового не могло сдвинуть весы ни влево, ни вправо. Пока в один прекрасный день Стрейнджер не вернулся домой и не обнаружил безутешную Феньку под дверью собственной Фенькиной комнаты - дверь закрылась, замок сломался, внутрь попасть было невозможно. Стрейнджер вздохнул, снял куртку, взял топор и, как был в белой рубашке, принялся выносить замок.
Из соседней комнаты с воплем "Прекратите шуметь!" выскочила Наденька и... осеклась. Мой мягчайший, субтильный, невысокого роста супруг обернулся, поблескивая в коридорном полумраке белизной наглаженной рубашки, продемонстрировал в улыбке остатки зубов и вежливейшим образом извинился за причиненное беспокойство. Взгляд Наденьки с трудом оторвался от топора, она пискнула, сглотнула и скрылась в комнате.
Фактически, это пробило роковую брешь в обороне. Еще несколько раз Наденька попыталась наскочить на меня в кухне, но каждый раз выносилась таким отборным матом, что быстро стушевалась - видимо, еще и нож с топором наложились.(При одном таком выносе присутствовала зашедшая на огонек Яська и до сих пор вспоминает о нем с содроганием - как и я сама, впрочем; было бы чем хвалиться). Толик притих еще после того раза, как по пьяни налил мимо унитаза, был поднят Стрейнджером с ложа за шиворот и заставлен отдраить сортирный пол. (Кстати сказать, с тех пор он больше не промахивался никогда. А нас тогда потряс тем, что вымыв пол, на автопилоте отправился мыть руки - вот уж не ожидала.) А уж после того, как Стрейнджер, ведомый чувством справедливости, как-то заступился за нее перед Фенькой - и вовсе уверовала в этого малорослика как в глас справедливости в квартире, и не раз я слышала, как, препираясь с Фенькой, она кричала: "Я Саше пожалуюсь!" Фенька влетала к нам, оползала по двери и ржала, мотая головой, минут пять каждый раз.
Вскоре Толик, изнемогший от характера своей зазнобы, выпихнул ее куда-то на Север, к ее матери, а сам принялся вкушать заслуженный отдых. Место Наденьки заняли многочисленные кореша. Наша жизнь, которую даже с большой натяжкой трудно было назвать спокойной, утратила покой вовсе. Нет-нет, Толик по-прежнему опасался нас обоих, не смел шариьт по карманам оставленной в коридоре одежды и покорно молчал, когда, изнемогшие до потери пульса, мы дружно выносили дверь в его комнату и последовательно спускали корешей с лестницы. Мы всегда делали это вдвоем - во-первых, Стрейнджер просто не дотащил бы этих выродков до двери, во-вторых, сидеть в комнате одной мне было в сто раз страшнее. Но не так уж часто он был в состоянии хотя бы различить наши лица. В промежутках Стрейнджер умудрялся работать, а я - учиться, но и то, и другое давалось все хуже. Мы были издерганы до предела.
Помню, мы идем двором, на улице минус пятнадцать, возле мусорного бака лежит один из самых милых толикову сердцу дружков. "Замерзнет," - равнодушно сказал Стрейнджер. "Хрен," - с сожалением отозвалась я - и была права. Тогда я впервые в жизни (и кажется, в последний раз) испытала острое желание ударить лежащего человека ногой в живот. И еще. И еще. До хрипа. Мне стало дурно.
Толик промандел ключи. Теперь он приходил домой ночью и трезвонил в дверь полночи напролет. Если мы отключали звонок - лупил ногами. Несколько раз его забирали, один раз дали пятнадцать суток. Он возвращался. Мы почти перестали спать.
Дружков его мы теперь обнаруживали под дверью, возвращаясь откуда-нибудь. Посылка в область мужских половых органов повторялась дважды, после чего непонятливый объект спускался с лестницы. Чувство омерзения не покидало нас ни на мгновение.
В итоге мы спешно сняли скакого-то гонорара другую комнату, где и прожили вполне счастливо почти два года, и даже тамошняя мегера-старушенция казалась нам райским существом после ночных звонков и еженедельных мордобоев.
Я выросла в непьющей семье, бар у нас всегда был полон, и никакого мнения по поводу алкоголиков и просто пьяных у меня не было. Появилось оно позже - после этих девяти месяцев ада, было выношено, как ребенок, и въелось в подкорку. Импринтинг получился глубокий.
С тех пор я ненавижу пьяных. Человек, не стоящий на ногах, падающий на окружающих, рыгающий в маршрутке вызывает у меня побледнение и желание убивать. Он не вызовет у меня сочувствия, нежного сердечного трепетания, глубокой русской жалости - "Эх, бедняга!", мои эпитеты не пропустит никакая цензура. Легкое опъянение и веселый треп не вызывают у меня желания дать в глаз. Треп под хорошую выпивку - занятие, греющее мне сердце и нутро. Но пьяный в моем присутствии рискует собственной жизнью и моей свободой.
Такие дела.
Затем бабка бесследно съехала, и комнату сняло удивительное круглое существо - Фенька. Это человек, достойный отдельного панегирика и породивший массу внутренних цитат - "ножки пум", "где вы теперь, кто вам целует складки", "она лежит, как старый жид", "с криком капуста упала на грудь", и прочее. Человек, порождавший вокруг себя облако хохота.
Спустя несколько месяцев алкоголик Толик, по совместительству Дарьин дядюшка, решил, что жить он в этой комнатушке будет сам. И даже выписал к себе жену - совершенно больную на голову бабу Наденьку, такую же беспробудно пьющую, как и он сам. Феньке Дарья сдала свою комнату.
Дня их въезда мы ждали с ужасом. Мы были совершенно не готовы морально к тяжелым разборкам с невменяемыми алкоголиками.
Заселение случилось. В первый же день Наденька учинила какой-то чудовищный скандал, и я, ощущая нутром правоту тогда еще не слышанного высказывания Васи Толстого, что побеждает более чокнутый, завела глаза под лоб и схватила кухонный нож. Наденька с визгом забилась в угол, Стрейнджер быстренько выволок меня из кухни и отправил отсиживаться к друзьям на Разъезжую, а себе с той же Разъезжей высвистал в помощь Грега, куда более опытного в подобных баталиях. Первый раунд закончился со счетом 1:0 в нашу пользу.
Некоторое время борьба шла с переменным успехом, и даже регулярное появление участкового не могло сдвинуть весы ни влево, ни вправо. Пока в один прекрасный день Стрейнджер не вернулся домой и не обнаружил безутешную Феньку под дверью собственной Фенькиной комнаты - дверь закрылась, замок сломался, внутрь попасть было невозможно. Стрейнджер вздохнул, снял куртку, взял топор и, как был в белой рубашке, принялся выносить замок.
Из соседней комнаты с воплем "Прекратите шуметь!" выскочила Наденька и... осеклась. Мой мягчайший, субтильный, невысокого роста супруг обернулся, поблескивая в коридорном полумраке белизной наглаженной рубашки, продемонстрировал в улыбке остатки зубов и вежливейшим образом извинился за причиненное беспокойство. Взгляд Наденьки с трудом оторвался от топора, она пискнула, сглотнула и скрылась в комнате.
Фактически, это пробило роковую брешь в обороне. Еще несколько раз Наденька попыталась наскочить на меня в кухне, но каждый раз выносилась таким отборным матом, что быстро стушевалась - видимо, еще и нож с топором наложились.(При одном таком выносе присутствовала зашедшая на огонек Яська и до сих пор вспоминает о нем с содроганием - как и я сама, впрочем; было бы чем хвалиться). Толик притих еще после того раза, как по пьяни налил мимо унитаза, был поднят Стрейнджером с ложа за шиворот и заставлен отдраить сортирный пол. (Кстати сказать, с тех пор он больше не промахивался никогда. А нас тогда потряс тем, что вымыв пол, на автопилоте отправился мыть руки - вот уж не ожидала.) А уж после того, как Стрейнджер, ведомый чувством справедливости, как-то заступился за нее перед Фенькой - и вовсе уверовала в этого малорослика как в глас справедливости в квартире, и не раз я слышала, как, препираясь с Фенькой, она кричала: "Я Саше пожалуюсь!" Фенька влетала к нам, оползала по двери и ржала, мотая головой, минут пять каждый раз.
Вскоре Толик, изнемогший от характера своей зазнобы, выпихнул ее куда-то на Север, к ее матери, а сам принялся вкушать заслуженный отдых. Место Наденьки заняли многочисленные кореша. Наша жизнь, которую даже с большой натяжкой трудно было назвать спокойной, утратила покой вовсе. Нет-нет, Толик по-прежнему опасался нас обоих, не смел шариьт по карманам оставленной в коридоре одежды и покорно молчал, когда, изнемогшие до потери пульса, мы дружно выносили дверь в его комнату и последовательно спускали корешей с лестницы. Мы всегда делали это вдвоем - во-первых, Стрейнджер просто не дотащил бы этих выродков до двери, во-вторых, сидеть в комнате одной мне было в сто раз страшнее. Но не так уж часто он был в состоянии хотя бы различить наши лица. В промежутках Стрейнджер умудрялся работать, а я - учиться, но и то, и другое давалось все хуже. Мы были издерганы до предела.
Помню, мы идем двором, на улице минус пятнадцать, возле мусорного бака лежит один из самых милых толикову сердцу дружков. "Замерзнет," - равнодушно сказал Стрейнджер. "Хрен," - с сожалением отозвалась я - и была права. Тогда я впервые в жизни (и кажется, в последний раз) испытала острое желание ударить лежащего человека ногой в живот. И еще. И еще. До хрипа. Мне стало дурно.
Толик промандел ключи. Теперь он приходил домой ночью и трезвонил в дверь полночи напролет. Если мы отключали звонок - лупил ногами. Несколько раз его забирали, один раз дали пятнадцать суток. Он возвращался. Мы почти перестали спать.
Дружков его мы теперь обнаруживали под дверью, возвращаясь откуда-нибудь. Посылка в область мужских половых органов повторялась дважды, после чего непонятливый объект спускался с лестницы. Чувство омерзения не покидало нас ни на мгновение.
В итоге мы спешно сняли скакого-то гонорара другую комнату, где и прожили вполне счастливо почти два года, и даже тамошняя мегера-старушенция казалась нам райским существом после ночных звонков и еженедельных мордобоев.
Я выросла в непьющей семье, бар у нас всегда был полон, и никакого мнения по поводу алкоголиков и просто пьяных у меня не было. Появилось оно позже - после этих девяти месяцев ада, было выношено, как ребенок, и въелось в подкорку. Импринтинг получился глубокий.
С тех пор я ненавижу пьяных. Человек, не стоящий на ногах, падающий на окружающих, рыгающий в маршрутке вызывает у меня побледнение и желание убивать. Он не вызовет у меня сочувствия, нежного сердечного трепетания, глубокой русской жалости - "Эх, бедняга!", мои эпитеты не пропустит никакая цензура. Легкое опъянение и веселый треп не вызывают у меня желания дать в глаз. Треп под хорошую выпивку - занятие, греющее мне сердце и нутро. Но пьяный в моем присутствии рискует собственной жизнью и моей свободой.
Такие дела.
