1+0,5

[redtigra]

Фильм “Полторы комнаты» снят в 2009 году режиссером Андреем Хржановским по мотивам произведений Бродского. Сам режиссер настаивает, что не стоит воспринимать этот фильм как фильм о Бродском, но исключительно как фильм ПО Бродскому – прозе, рисункам, стихам.

Родителей Бродского играют Фрейндлих и Юрский, самого Бродского – Григорий Дитятковский , Артем Смола и Женя Оганджанян, пожилого, юного и мальчика соответственно. Текст за кадром читает Смехов, и это лучшее, что можно было придумать.

Я хочу здесь записать то, что произвело на меня довольно сильное впечатление.

Прежде всего об актерах.

Юрский и Фрейндлих прекрасные, конечно. Очень хорошая, по-моему, мысль не «молодить» их. Фрейндлих на момент съемок 72 года, хоть она и выглядит, конечно, значительно моложе. Юрскому 74. Оба к концу ленты выглядят старше, чем в начале, но не разительно. Мне, лично мне, это кажется очень правильным подходом – потому что я с трудом помню моих родителей именно такими, какими они были в моем детстве. Я узнаю их тогдашние черты в их нынешних чертах и наоборот, но чистого их «тогдашнего» облика я не помню. Они словно молоды сквозь нынешнюю старость, и потому нестираемые черты старости на лицах Фрейндлих и Юрского странным образом верны и гармоничны, так же, как и отсутствие грассирования у Дитятковского и читающего стихи Смехова. Дитятковский стихи тоже читает, и тоже хорошо, не нарушая ни течения фильма, ни атмосферы, когда ее – атмосферу – удается создать.

Дитятковский вообще неожиданно хорош и уместен. Он спокоен, некоторыми ракурсами похож очень сильно, не переигрывает, не хлопочет мордой – за исключением одного эпизода, который не было возможности сыграть хорошо, настолько он режиссерски неудачен и неуместен. Он печальный, встрепанный и очень на своем месте.

Мальчик – Женя Оганджанян – в основном существует в тройке с «родителями», и как следствие, ему достаточно не мешать – Юрский и Фрейндлих все сделают сами и не оставят его вне. С задачей Женя справляется очень хорошо и в тройку вписывается отлично. Живая семья получилась; когда мальчик и отец стучат по столу и распевают про «мяааусо», а мать ворчит на них, напускно-сердитая, горло стискивает как-то жестоко, и словно на секунду касаешься того, что будет в тебе жить, когда умрут твои – мои – родители, тьфу трижды, до ста двадцати. Эту же невозможность дышать переживаешь, когда читаешь собственно «Полторы комнаты» Бродского – так что, мне кажется, тут все получилось.

В немногих эпизодах, где Женя один и при этом говорит - он демонстрирует традиционную плохую детскую игру. Мало режиссеров, у которых дети играют хорошо - и Хржановский не из них.

Со Смолой сложнее. Для меня лично сложность в неожиданном месте, по неожиданной причине – произношение, фонетика.

В замечательной лекции «Что такое любительская лингвистика» А.А. Зализняк формулирует «второй принцип исторической лингвистики», очень меня впечатливший сам по себе:

Второй принцип исторической лингвистики – более специальный и совершенно фундаментальный – состоит в том, что внешняя форма слов в ходе истории изменяется не индивидуальным образом для каждого отдельного слова, а в силу процессов – так называемых фонетических изменений или фонетических переходов, – охватывающих в данном языке в данную эпоху все без исключения слова, где имеются определённые фонемы или определённые сочетания фонем.

Мне представляется логичным предположить, что эти изменения не могут быть не связаны с фонетикой устной речи, с произношением. Артем Смола – почти мой ровесник, а я слышу по собственной речи и речи людей вокруг меня, насколько мы иначе звучим, нежели наши родители, даже при примерно общем лексиконе. И вот Смола на фоне Юрского-Фрейндлих – и Дитятковского, который, конечно же, бли же к ним, чем Смола – выделяется как черная клякса на белом листе. Кроме того, он очень хлопотлив, он очень старается, вы-понимаете-о-чем-я, выпячивает губы, старается говорить в синкопированном ритме – и звучит иначе, и это иначе жестоко режет ухо. Понятно, что он пытается играть смятение и дущу поэтическую беспокойную, а пленка таких игр не прощает, я об этом скажу чуть позже. При этом внешне он – опять-таки, в некоторых ракурсах, но тем не менее – похож разительно, насколько можно судить по фотографиям, и все-таки он так и остается, по моему ощущению, разительно чужероден по отношению ко всей ткани фильма.

***

А теперь о том, что на меня произвело огромное впечатление своей наглядностью, что ли.

Фильм наполовину обычный, наполовину анимационный. Впечатление такое, словно анимацию и не-анимацию снимали два разных человека. Впрочем, узнав, что Хржановский – режиссер-аниматор, я стала немного яснее понимать причины.

Мультипликация, на рисунках Бродского основанная, изумительна местами до слез, до потрясенного молчания, до желания остановить фильм и уложить ее внутри. Все эпитеты, лезущие в голову – тонкая, звенящая – пошловатостью своей совершенно неуместны. Скажем так – она практически совершенна в своей точности и красоте.

Неанимационная часть временами вызывает скрежет зубовный. Неанимационная часть набита «режиссерскими находками» и «красивостями» так, что протолкнуться нельзя. От студенческой пошловатости сводит скулы и внутри поселяется недоумение.

Посетители пивной, разговаривающие буквально – буквально - цитатами из «Представления».

Девочки, которых юный Иосиф приводит к себе, играют с деревянной игрушкой – зайчик в лодке приводится в движение деревянным шариком, подвешенным на ниточках в немудреному механизму. Девочки все как одна играют с этой игрушкой, и все никак не получается у них, зайчик сбивается, Иосиф лезет целоваться и немедленно получает от ворот поворот. Наконец, очередная девочка ловит ритм, зайчик начинает гре(б)сти, о! – понимает принятый в заговор зритель, вот с ней-то и ага! – и действительно, милосердное затемнение скрывает первую удачу юноши на интимном фронте.

Зачем-то кратчайший кадр с Ахматовой-Крючковой (каковую я вообше-то нежно люблю, Крючкову, я сей секунд имею в виду), которая прорицает суд над Бродским. Крючкова замечательная акриса, но хорошо сыграть эту сцену нельзя. Просто нельзя.

Заключительный разговор с родителями среди развевающихся белых полотнищ – избитый прием указания на тот свет, но сам по себе не раздражающий; к тому же то, как естественно обращается с ними Фрейндлих – отодвигая с пути, чтобы принести кастрюлю картошки – не просто примиряет с этими газовыми простынями, а даже словно делает их необходимыми. Разговор о том, как родители умерли – они оба рассказывают, и фраза отца «Страшно хотелось есть. Целый день страшно хотелось вареной курицы, а сварить некому было, потому что она уже… к тому времени…» «Да, я раньше успела,» - вступает мама. Это сложная сцена, и все трое очень хорошо ее держат и ведут, как вдруг – «А я, я что? Я умер? – Конечно. Раз сейчас с нами разговариваещь» - и пиши пропало, лопнуло все, все объяснили зрителю, не дай бог не поймет. Это и есть та сцена, о которой я упоминала выше, которую Дитятковскому не удалось хорошо сыграть, и по-моему, это было просто невозможно.

(Не могу удержаться и не попенять мимоходом и за чайник китайского фарфора, трофейный, который стоял в серванте, бесстыдно отсвечивая девушками Утамаро. Простим мне эту слабость, уж больно эта мелочь оказалась мне заметна).

***
Интересно в этом вот что: редко можно увидеть так наглядно, как одни и те же принципы прекрасно работают в мультипликации, превращая в то же время пленку в какую-то ходячую пошлость.

Анимация условна. В самом факте рисунка, не съемки, таится достаточно пространства для интерпретации зрителем. Анимация двумерна, это всегда рисунок на плоскости, что там ЗА плоскостью – зритель додумывает сам. И потому прямые указания, намеки тонкие и толстые, прямые цитаты - работают. Не то, чтобы не было нужно следить за их количеством и качеством вовсе – но линия толерантности отстоит гораздо дальше. Анимация упруже и терпимее к прямым высказываниям, потому что сама никогда не пряма.

Пленка по определению многомерна, она приносит существующий мир. У зрителя есть пространство для додумывания, несомненно – но потребность в этом додумывании меньше и оно происходит менее бездумно, менее само собой, что ли. Смотрящий пленку принимает в себя гораздо больше информации как есть, как она подана. Нет той глубины, которую дает анимация (а есть своя, и это инструмент, просто инструмент, нуждающийся в освоении) – поэтому попытки поставить надводный город на тех же отмелях обнажает неприглядный каркас строительства, и никто уже не видит волшебного замка, венчаюшего каскад балок и опор.

Собственно, наиболее сильное впечатление возникает именно от соседства студенческой, юношеской кинорежиссуры – и совершенно зрелой и прекрасной режиссуры анимационной. Настолько контрастного сочетания в кино я сходу не могу припомнить – впрочем, багаж у меня не ахти.

Стоит ли смотреть? – конечно, да. И поперечитывать потом Бродского – тем паче. Я не могу сказать – «мне понравилось» или «мне не понравилось». Потому что мне и то, и то, и ощущение такое, словно сидишь одной ногой в тазу с кипятком, а другой – в груде колотого льда.

Словом, мне кажется – смотрите.