Бартлби и компания - литература Нет
Sep. 23rd, 2009 10:59 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
redtigraЗа свою литературную жизнь Мелвилл породил два архетипа.
Один оказался столь совершенен, что переродился в полноценный миф, отделился от создателя и свободно перемещается по свету. Почти всякий так или иначе слышал про большого белого кита, хотя далеко не все сходу назовут автора. Ахав и Моби Дик стали частью американского фольклора, как Поль Баньян или Джон Генри. Скажем, безумный одноногий капитан, алчущий порвать на части белого кита, фигурирует как постоянный второстепенный герой в диснеевском мультсериале «Сто один далматинец» - так что средний американский школьник с детских лет знает, кто такой капитан Ахав (мелвилловский), как нормальный российский подросток в курсе, кто такая Наташа Ростова; притом оба гипотетических школьника с большой вероятностью первоисточника не читали.
Второй архетип существует в гораздо более узком кругу тех, кто читает чуть менее беспорядочно и – или – интересуется классикой англоязычной литературы. Почти все, кто знают, кто такой Бартлби, знакомы с ним непосредственно – то есть читали этот рассказ Мелвилла. Рассказ разбирают в литературных кружках, но широкому читателю он мало известен.
Бартлби – бесцветный человек, писец в юридической конторе, переписчик бумаг. На любое предложение, выходящее за рамки переписывания бумаг, он отвечает одной и той же фразой: «Я предпочел бы отказаться» - будь то приглашение выпить эля или просьба подержать пальцем завязочки на папке. В какой-то момент хозяин конторы обнаруживает, что Бартлби просто поселился в конторе, спит на пролавленной кушетке, а свободное время проводит, глядя в окно на глухую кирпичную стену. Через некоторое время Бартлби отказывается выполнять и свои писчие обязанности, хозяин не в силах проломить «Я предпочел бы отказаться», которым писец встречает любое требование, включая требование выметаться вон. В итоге хозяин вынужден найти себе новую контору, а Бартлби, очутившись в тюрьме за бродяжничество, встречает той же фразой предложения еды и в итоге умирает от голода.
По сравнению с Бартлби гоголевский Акакий Акакиевич – воплощение жизнелюбия. Апофеоз всегда производит впечатление, хотим мы того или нет. Бартлби – апофеоз позиции «нет».
***
Вынуждена с сожалением отмести подозрения о своей причастности к высоколобым ценителям литературы. С Бартлби меня познакомил... Стивен Кинг.
От прочей армии творцов бестселлеров Кинга отличает одно – большая любовь к английскому языку и литературе и огромный багаж в этой области. Кинг, конечно, настоящий ковбой, с твердой рукой и верным кольтом; но в потертом кармане джинсов обнаруживается крахмальный платок, а соседи по лагерю растерянно судачат о том, что бешеный Стив моет шею каждый вечер. Подобно тому самому крахмальному платку, любовь Кинга к литературе выскакивает то тут, то там, как шило из мешка; и выясняется, что голубоглазый Стрелок вышел прямиком из поэмы Браунинга, а лучший Ломатель из всех, кто работает на Малинового Короля, цитирует Пастернака, объясняет Голдинга и мимоходом дает домашнее задание по Стейнбеку.
В отличном романе-ужастике «Мешок к костями» (в котором мирно уживаются Патти Лавлесс и Томас Хардинг – в двух соседних абзацах) главный герой Майкл Нунэн дает несложный, но интересный разбор рассказа.
Я прочла рассказ сразу после «Мешка с костями» - и он не показался мне волнующим. Но спустя много лет и разговоров, когда была сформулирована теория позиций Нет и Да (можно посмотреть тэг «Держание-раскачивание» и "Отношения" у Стр в журнале), почти случайно прочитанный рассказ позволил узнать имя, когда я наткнулась на анонс книги Энрике Вила-Матаса «Бартлби и компания»:
.
«Бартлби и компания» – это и роман, и обильно документированное эссе, где речь идет о писателях, по той или иной причине бросивших писать. В компанию, собранную Вила-Матасом, попали более восьми десятков авторов – как реальных (Сервантес, Мопассан, Рембо, Сэлинджер, Пинчон и др.), так и вымышленных, и читателей ждет головокружительное путешествие по лабиринтам литературы «направления Нет».
Некоторое время назад я перечла другую книгу Кинга – «Мемуары о ремесле». Что делают эти люди, вопрошает Кинг, которые написали одну книгу, и все – или пишут одну книгу раз в двадцать лет? Я понимаю, жизнь сложная штука, но какого черта – если ты умеешь что-то делать хорошо, почему ты этого не делаешь?
Почему? – эхом отзывается Вила-Матас. Почему?
И пишет комментарий без текста – о литературе «Нет».
***
Существует известный психологический феномен. Все мы переживаем на каком-то этапе жизни ощущение, что в нашей жизни происходит нечто очень плохое, и выхода нет. Нет выхода, как ни крутись, что ни говори, какие слова утешения ни выслушивай. Но если преодолеть внутреннюю безнадежность и все же говорить о – становится легче.
Именно этой цели служат поминки. Нельзя загладить утрату, но говоря о ней, касаясь ее - с ней можно сжиться.
Вила-Матас не то, чтобы не ставит вопрос «Почему люди перестают писать». Он просто постулирует существование литературы Нет – литературы, которая не была написана теми, кто по всему должен был бы ее написать. И формулирует «синдром Бартлби» - когда к тебе приходит потребность писать, ты отвечаешь «Я предпочел бы отказаться».
Он не ищет ответа. Он документирует, подбирает материал, тщательно перебирает письма. Он касается.
***
Огромного количества имен, которые приводятся в книге, я просто не знаю. Большинство из них – латиносы, по определению самого автора: испанцы, южноамериканцы, португальцы. Но конечно, я знаю, кто такой Рембо, а уж Сэлинджер – и подавно.
Что происходит с людьми пишущими, что они превращаются в Бартлби? Что заставляет их отказываться?
***
Вила-Матас приводит множество возможных мотивов.
В ту же обойму попадает, скажем, Мопассан, который умер быстро, сожранный собственной позицией Нет, пытаясь доказать, что бессмертен физически и сошедший с ума.
***
Но наиболее частый из резонов оставить письмо – или просто мне он отзывается больше остальных – невозможность вместить в слова полноту мира.
Только вчера я вспомнила, что в «Мешке с костями», книге, которая привела меня к Бартлби, Нунэн цитирует свою учительницу:
Мешок с костями.
В один непрекрасный день писатель открывает сундучок с сокровищами – и видит страх в пригоршне пыли, кости и истлевшую улыбку дырявого черепа.
И он говорит – я предпочел бы отказаться.
***
Если бы не существующий на заднем плане герой, который и пишет, собственно, комментарий без текста – горбатый испанец, последние 25 лет не написавший ни строчки, павший жертвой синдрома Бартлби, если бы не этот человечек, когда-то писавший стихи и прозу, которого в детстве дразнили Горбушкой, который вставляет тут и там воспоминания и родственников и который ложится спать в письменной форме – можно было бы считать книгу отличным примером эссеистики.
Помимо всего прочего, это еще и богатейший набор фактов. Я ничего не знала, скажем, о Пепине Бельо, который призван иллюстрировать еще одну возможную причину: «Бывают и такие случаи, когда человек отказывается писать, потому что считает, что он никто.» Не написав ничего, Бельо входит в огромное количество книг по литературо- и искусствоведению, как вдохновитель и идейный стержень группировки Поколение 1927 года, в которую входили Дали, Лорка, Бунюэль.
О женщине, прославившей своего мужа тем, что она опубликовала под его именем несколько феминистских пьес, я уже упоминала прежде – как и про библиотеку Бротигана, в которой хранятся только рукописи-отказники.
Я не знала о Каду, который мечтал стать писателем, но в благоговейном безмолвии проведя вечер в обществе Гомбровича, почувствовал себя предметом мебели, распрощался с идеей писать и занялся живописью. Всю жизнь он рисовал предметы мебели, и все картины назывались «Автопортрет». Впрочем, я не нашла об этом человеке больше ничего. Скорее всего, это одна из мистификаций, которыми изобилует текст.
И много, много еще.
Горбатый испанец подмигивает из текста.
***
Еще одна проблема, приводящая к молчанию – ощущение собственного всеприятия и понимания. Нет собственного мнения, нет позиции, нет противостояния, нет – классика литературоведения, первый курс – конфликта, и пожалуйста – о чем ты можешь говорить, если самую сильную эмоцию ты переживаешь, прикуривая утреннюю сигарету. К случаю цитируется Мелвилл:
Тоже – позиция. И из весьма авторитетных уст.
Мне пора остановиться, чтобы не цитировать всю книгу.
***
Есть ли причины писать? Да, конечно.
Еще одна причина, для меня убедительнее многих:
«Я пишу, чтобы не быть написанным. Много лет я прожил, будучи написанным, будучи рассказом.» - слова аргентинского писателя Фогвиля.
Прекрасный резон.
***
Я сталкиваюсь с этим внутри себя постоянно. Зачем спорить, если люди все равно не могут тебя понять? Зачем сердиться, какой в этом смысл? Зачем писать спорное, злое, невыдержанное, если столько людей можно обидеть? Осторожно, пафос. Берегись, не говори ничего, чтобы не сказать слишком много.
Какой смысл писать, если каждое слово – просто еще один стежок на мешке с костями?
Я предпочел бы отказаться.
***
Где пролегает граница между определенным «Нет» и позицией Нет? Между определением своих граний и отказом от их раздвижения? Я не знаю. Рецепта нет, ответа нет. Пробовать, тормошить, не давать спать. Касаться.
И – для меня – конечно же, читать. Человек не пишущий, я люблю текст, и это мой способ оживлять литературу, как у легендарного Боби Базлена, гениального читателя, прочитавшего все книги на свете, но не издавшего ни строки.
Вила-Матас цитирует Дерека Уолкотта:
Если ты никогда не читал о Бартлби – ты не узнаешь странно обтянувшихся скул и тусклых глаз, которые смотрят на тебя из зеркала. У тебя просто не будет шанса.
Я постараюсь предпочесть не отказываться.
Один оказался столь совершенен, что переродился в полноценный миф, отделился от создателя и свободно перемещается по свету. Почти всякий так или иначе слышал про большого белого кита, хотя далеко не все сходу назовут автора. Ахав и Моби Дик стали частью американского фольклора, как Поль Баньян или Джон Генри. Скажем, безумный одноногий капитан, алчущий порвать на части белого кита, фигурирует как постоянный второстепенный герой в диснеевском мультсериале «Сто один далматинец» - так что средний американский школьник с детских лет знает, кто такой капитан Ахав (мелвилловский), как нормальный российский подросток в курсе, кто такая Наташа Ростова; притом оба гипотетических школьника с большой вероятностью первоисточника не читали.
Второй архетип существует в гораздо более узком кругу тех, кто читает чуть менее беспорядочно и – или – интересуется классикой англоязычной литературы. Почти все, кто знают, кто такой Бартлби, знакомы с ним непосредственно – то есть читали этот рассказ Мелвилла. Рассказ разбирают в литературных кружках, но широкому читателю он мало известен.
Бартлби – бесцветный человек, писец в юридической конторе, переписчик бумаг. На любое предложение, выходящее за рамки переписывания бумаг, он отвечает одной и той же фразой: «Я предпочел бы отказаться» - будь то приглашение выпить эля или просьба подержать пальцем завязочки на папке. В какой-то момент хозяин конторы обнаруживает, что Бартлби просто поселился в конторе, спит на пролавленной кушетке, а свободное время проводит, глядя в окно на глухую кирпичную стену. Через некоторое время Бартлби отказывается выполнять и свои писчие обязанности, хозяин не в силах проломить «Я предпочел бы отказаться», которым писец встречает любое требование, включая требование выметаться вон. В итоге хозяин вынужден найти себе новую контору, а Бартлби, очутившись в тюрьме за бродяжничество, встречает той же фразой предложения еды и в итоге умирает от голода.
По сравнению с Бартлби гоголевский Акакий Акакиевич – воплощение жизнелюбия. Апофеоз всегда производит впечатление, хотим мы того или нет. Бартлби – апофеоз позиции «нет».
***
Вынуждена с сожалением отмести подозрения о своей причастности к высоколобым ценителям литературы. С Бартлби меня познакомил... Стивен Кинг.
От прочей армии творцов бестселлеров Кинга отличает одно – большая любовь к английскому языку и литературе и огромный багаж в этой области. Кинг, конечно, настоящий ковбой, с твердой рукой и верным кольтом; но в потертом кармане джинсов обнаруживается крахмальный платок, а соседи по лагерю растерянно судачат о том, что бешеный Стив моет шею каждый вечер. Подобно тому самому крахмальному платку, любовь Кинга к литературе выскакивает то тут, то там, как шило из мешка; и выясняется, что голубоглазый Стрелок вышел прямиком из поэмы Браунинга, а лучший Ломатель из всех, кто работает на Малинового Короля, цитирует Пастернака, объясняет Голдинга и мимоходом дает домашнее задание по Стейнбеку.
В отличном романе-ужастике «Мешок к костями» (в котором мирно уживаются Патти Лавлесс и Томас Хардинг – в двух соседних абзацах) главный герой Майкл Нунэн дает несложный, но интересный разбор рассказа.
«Большинство критиков сходится в том, что «Гекльберри Финн» — первый современный американский роман, и это справедливо, но, будь «Бартлеби» на сто страниц длиннее, я думаю, что поставил бы все мои деньги на него... У писца только одна функция — переписывать бумаги. Вроде Боба Крэтшита в «Рождественской песни». Только Диккенс дает Крэтшиту и прошлое, и семейную жизнь. А вот Мелвилл лишает Бартлеби всего. Бартлеби — первый персонаж в американской литературе, который ни с кем и ни с чем не связан... Бартлеби связывает с жизнью только работа. В этом смысле он типичный американец двадцатого столетия, практически не отличающийся от Человека в сером фланелевом костюме Слоуна Уилсона, или, в более мрачном варианте, Майкла Корлеоне из «Крестного отца». Но потом Бартлеби начинает ставить под сомнение даже работу, божество мужской половины американского среднего класса. Представим себе, что Бартлеби… воздушный шар, наполненный горячим воздухом. Только одна веревка связывает его с землей, и веревка эта — бумаги, которые он переписывает. И мы можем определить скорость гниения этой единственной веревки по расширению круга всего того, что Бартлеби предпочитает не делать. Наконец веревка рвется, и Бартлеби улетает. Чертовски волнующий рассказ, не так ли?»
Я прочла рассказ сразу после «Мешка с костями» - и он не показался мне волнующим. Но спустя много лет и разговоров, когда была сформулирована теория позиций Нет и Да (можно посмотреть тэг «Держание-раскачивание» и "Отношения" у Стр в журнале), почти случайно прочитанный рассказ позволил узнать имя, когда я наткнулась на анонс книги Энрике Вила-Матаса «Бартлби и компания»:
.
«Бартлби и компания» – это и роман, и обильно документированное эссе, где речь идет о писателях, по той или иной причине бросивших писать. В компанию, собранную Вила-Матасом, попали более восьми десятков авторов – как реальных (Сервантес, Мопассан, Рембо, Сэлинджер, Пинчон и др.), так и вымышленных, и читателей ждет головокружительное путешествие по лабиринтам литературы «направления Нет».
Некоторое время назад я перечла другую книгу Кинга – «Мемуары о ремесле». Что делают эти люди, вопрошает Кинг, которые написали одну книгу, и все – или пишут одну книгу раз в двадцать лет? Я понимаю, жизнь сложная штука, но какого черта – если ты умеешь что-то делать хорошо, почему ты этого не делаешь?
Почему? – эхом отзывается Вила-Матас. Почему?
И пишет комментарий без текста – о литературе «Нет».
***
Существует известный психологический феномен. Все мы переживаем на каком-то этапе жизни ощущение, что в нашей жизни происходит нечто очень плохое, и выхода нет. Нет выхода, как ни крутись, что ни говори, какие слова утешения ни выслушивай. Но если преодолеть внутреннюю безнадежность и все же говорить о – становится легче.
Именно этой цели служат поминки. Нельзя загладить утрату, но говоря о ней, касаясь ее - с ней можно сжиться.
Вила-Матас не то, чтобы не ставит вопрос «Почему люди перестают писать». Он просто постулирует существование литературы Нет – литературы, которая не была написана теми, кто по всему должен был бы ее написать. И формулирует «синдром Бартлби» - когда к тебе приходит потребность писать, ты отвечаешь «Я предпочел бы отказаться».
Он не ищет ответа. Он документирует, подбирает материал, тщательно перебирает письма. Он касается.
«Итак, я намерен прогуляться по лабиринту Нет, - пишет он, - по тропкам самой удивительной – и соблазнительной – тенденции в современной литературе. Ведь это единственный путь, еще оставшийся открытым для подлинного литературного творчества. Сию тенденцию породили вопросы: «Что такое литература?» и «Где она?». Направление Нет блуждает вокруг мысли о невозможности существования литературы и честно делится с нами суровым – но вместе с тем весьма многообещающим – прогнозом касательно судьбы словесности конца нынешнего века.
Пора признать, что именно из нежелания что либо делать – то есть из лабиринта Нет – может родиться искусство будущего.»
***
Огромного количества имен, которые приводятся в книге, я просто не знаю. Большинство из них – латиносы, по определению самого автора: испанцы, южноамериканцы, португальцы. Но конечно, я знаю, кто такой Рембо, а уж Сэлинджер – и подавно.
Что происходит с людьми пишущими, что они превращаются в Бартлби? Что заставляет их отказываться?
***
Вила-Матас приводит множество возможных мотивов.
"Порой человек бросает писать просто потому, что им овладевает безумие, от которого ему уже никогда не излечиться. Самый характерный случай – Гёльдерлин, невольным подражателем которого стал Роберт Вальзер."
В ту же обойму попадает, скажем, Мопассан, который умер быстро, сожранный собственной позицией Нет, пытаясь доказать, что бессмертен физически и сошедший с ума.
***
Но наиболее частый из резонов оставить письмо – или просто мне он отзывается больше остальных – невозможность вместить в слова полноту мира.
Только вчера я вспомнила, что в «Мешке с костями», книге, которая привела меня к Бартлби, Нунэн цитирует свою учительницу:
честолюбивый романист должен с самого начала понимать, что конечной цели писательства (изобразить жизнь, как она есть) ему не достичь никогда, так что все его усилия, по большому счету, напрасны. В сравнении с самым тупоумным человеком, который действительно шагал по земле и отбрасывал на нее свою тень... любой персонаж романа, пусть и идеально выписанный, — мешок с костями
Мешок с костями.
В один непрекрасный день писатель открывает сундучок с сокровищами – и видит страх в пригоршне пыли, кости и истлевшую улыбку дырявого черепа.
И он говорит – я предпочел бы отказаться.
***
«Писать, – утверждала Маргерит Дюрас, – означает также не говорить. То есть молчать. Беззвучно выть».
Если бы не существующий на заднем плане герой, который и пишет, собственно, комментарий без текста – горбатый испанец, последние 25 лет не написавший ни строчки, павший жертвой синдрома Бартлби, если бы не этот человечек, когда-то писавший стихи и прозу, которого в детстве дразнили Горбушкой, который вставляет тут и там воспоминания и родственников и который ложится спать в письменной форме – можно было бы считать книгу отличным примером эссеистики.
Помимо всего прочего, это еще и богатейший набор фактов. Я ничего не знала, скажем, о Пепине Бельо, который призван иллюстрировать еще одну возможную причину: «Бывают и такие случаи, когда человек отказывается писать, потому что считает, что он никто.» Не написав ничего, Бельо входит в огромное количество книг по литературо- и искусствоведению, как вдохновитель и идейный стержень группировки Поколение 1927 года, в которую входили Дали, Лорка, Бунюэль.
О женщине, прославившей своего мужа тем, что она опубликовала под его именем несколько феминистских пьес, я уже упоминала прежде – как и про библиотеку Бротигана, в которой хранятся только рукописи-отказники.
Я не знала о Каду, который мечтал стать писателем, но в благоговейном безмолвии проведя вечер в обществе Гомбровича, почувствовал себя предметом мебели, распрощался с идеей писать и занялся живописью. Всю жизнь он рисовал предметы мебели, и все картины назывались «Автопортрет». Впрочем, я не нашла об этом человеке больше ничего. Скорее всего, это одна из мистификаций, которыми изобилует текст.
И много, много еще.
Горбатый испанец подмигивает из текста.
***
Еще одна проблема, приводящая к молчанию – ощущение собственного всеприятия и понимания. Нет собственного мнения, нет позиции, нет противостояния, нет – классика литературоведения, первый курс – конфликта, и пожалуйста – о чем ты можешь говорить, если самую сильную эмоцию ты переживаешь, прикуривая утреннюю сигарету. К случаю цитируется Мелвилл:
Нет – прекрасно, поскольку это пустой центр, пустой, но всегда плодотворный. Уму, который говорит «нет», извергая при этом громы и молнии, сам черт не прикажет сказать «да». Потому что все люди, говорящие «да», лгут; а что касается людей, говорящих «нет», то они находятся в счастливом положении предусмотрительных путешественников, странствующих по Европе. Они пересекают границу вечности всего лишь с одним чемоданом, иначе говоря, со своим Эго. В то время как все эти людишки, твердящие «да», путешествуют с кучей барахла, так что им, будь они прокляты, никогда не удастся протиснуться в ворота таможни.
Тоже – позиция. И из весьма авторитетных уст.
Мне пора остановиться, чтобы не цитировать всю книгу.
***
Есть ли причины писать? Да, конечно.
Не так давно я прочел «Передышку» Примо Леви, где он говорит о людях, сидевших вместе с ним в концлагере. Так вот, мы ничего бы о них не узнали, если бы не появилась эта книга. Леви говорит, что все они мечтали вернуться домой, мечтали выжить – и не только подчиняясь инстинкту самосохранения, но еще и потому, что хотели рассказать о том, что им довелось испытать. Они хотели, чтобы их личный опыт помешал повториться чему то подобному в будущем. Но была еще одна причина: они стремились рассказать о пережитых трагических днях, чтобы те не растворились в забвении.
Еще одна причина, для меня убедительнее многих:
«Я пишу, чтобы не быть написанным. Много лет я прожил, будучи написанным, будучи рассказом.» - слова аргентинского писателя Фогвиля.
Прекрасный резон.
***
Я сталкиваюсь с этим внутри себя постоянно. Зачем спорить, если люди все равно не могут тебя понять? Зачем сердиться, какой в этом смысл? Зачем писать спорное, злое, невыдержанное, если столько людей можно обидеть? Осторожно, пафос. Берегись, не говори ничего, чтобы не сказать слишком много.
Какой смысл писать, если каждое слово – просто еще один стежок на мешке с костями?
Я предпочел бы отказаться.
***
Где пролегает граница между определенным «Нет» и позицией Нет? Между определением своих граний и отказом от их раздвижения? Я не знаю. Рецепта нет, ответа нет. Пробовать, тормошить, не давать спать. Касаться.
И – для меня – конечно же, читать. Человек не пишущий, я люблю текст, и это мой способ оживлять литературу, как у легендарного Боби Базлена, гениального читателя, прочитавшего все книги на свете, но не издавшего ни строки.
Вила-Матас цитирует Дерека Уолкотта:
Ты можешь бросить писать,
следя за тем, как медленно сгорает
то, что велико, и стать
его идеальным читателем,
вдумчивым, жадным любителем шедевров,
и это куда важнее, чем
повторять их иль стараться затмить,
ты можешь
стать лучшим читателем на свете.
Если ты никогда не читал о Бартлби – ты не узнаешь странно обтянувшихся скул и тусклых глаз, которые смотрят на тебя из зеркала. У тебя просто не будет шанса.
Я постараюсь предпочесть не отказываться.
