redtigra | Родители. Не божемойкай!

Из тяжелого сна вытянулась чуть не за волосы, поскакала к Стрейнджеру, путаясь в рукавах халата. Стрейнджер посмотрел из ванны сочувственно:

- Позвони. В таких случаях надо звонить, обязательно, сразу полегчает.

- Да они спят.

- Не спят, у них еще полночь, ну в крайнем случае разбудишь. Вдруг они забыли плиту выключить. Или утюг.

Позвонила и честно ответила на вопрос, что случилось (говорили же три часа назад!) - вы мне приснились, я забеспокоилась почему-то, вдруг вы забыли плиту выключить. Или утюг. В подробности вдаваться не стала, незачем, да вроде и не было ничего страшного, просто странное, немного жуткое ощущения.

Возраст мой вдруг падает вниз, как столбик термометра после кризиса, нет ни завтрашнего дня с ранним подъемом на работу, ни вполне взрослых моих проблем и радостей - приснился тяжелый сон, и мама рассказывает всякие глупости, чтобы разогнать страхи. Кордель, который в двух шагах, затопило, и Кобленц, который в трех - тоже, а в Трире - в полночь +29, не спится, конечно, вот, сидели на веранде, какое жаркое лето, какое сладкое будет вино в этом году.

- А когда мне в детстве снилось всякое, дедушка Яша говорил - "с голой попой спала!". Я скандальная была - как ты, топала ногами и кричала "Неправда, неправда, ты врешь!". И тогда он однажды ночью нарисовал мне на попе лошадку...

Стрейнджер пытается выяснить, почему я так ржу.

- Такую лошадку с широкой мордой и мохнатыми ногами. Помнишь, там стоял старый карельяж? Я извертелась перед ним, пытаясь ее разглядеть...

"Карельяж". По-моему, она это слово придумала на ходу. Трельяж карельской березы, старый-старый, стоял в простенке между окон, а над ним висел свадебный снимок прадеда ипрабабки. Беленые стены, солнце на полосатых тканых половичках, высокие кровати с панцирными сетками - я с них летала ночами, и дед - то есть прадед - приставлял к краю стул. На дневной сон он закрывал ставни, грохоча толстым железным прутом, утапливавшимся в стену, чтобы свет и жара не будили спящих в сиесту. И запах - запах старых южных домов, неповторимый и одинаковый, много лет спустя я втяну ноздрями этот запах в съемной халупке в Ейске, на Азове.

Карельяж.

Я ухожу спать и, немного стесняясь себя, оставляю дверь открытой. Кошки, счастливые, что их пустили на спальные территории, утсраивают борьбу за право спать непосредственно на мне - вообще им не свойственно обычно такое рвение, но тот они тусуются на мне, топают лапами, перекатывают друг друга, толстая Джерка возмущенно скандалит, что она не помещается на одной ноге, что за дурацкая привычка спать, раскинувшись.

Пришедший под утро Стр обнаруживает трясущуюся от мурчания свалку, из которой торчит моя голова и пара пяток. Непросто заснуть, когда на тебе вибрируют мурчалами три сытые тушки; но если уж заснешь - никакие тяжелые сны не прорвутся через эту защиту. Коты так и не слезли с меня до самого подъема.

Господи, вот их, тех, кого нам суждено пережить, чтобы затосковать навеки, вот их, непривыкших, беззащитных, не умеющих ни на кого, кроме себя, рассчитывать - их побереги, пожалуйста. Мы не наговорились, не наругались, не нараздражались, не прокляли себя вдоволь за свой дурной характер и несдержанный язык, у нас еще много места в закромах. Побереги их, мы-то справимся, доколе с ними все в порядке.