Печальный день

Умерли Бергман и Антониони - с разницей в день.

С Антониони у меня не было глубоких взаимоотношений, как-то не случилось. А с Бергманом были и есть. С 15 лет, когда я впервые попала на "Фанни и Александра" - как впоследствии оказалось, на полный, "телевизионный" вариант - через купленную на карманные деньги свежевышедшую в тот же год "Латерну магику" - она по сей день живет у меня в шкафу, рассыпаясь на листики, эта книжка - к привезенному год назад из Сан-Франциско коллекционному сету "Фанни и Александра" с двумя вариантами фильма и съемочными материалами. Любовь росла и ширилась, научив меня любить скандинавскую литературу, плакать над Стриндбергом, втягиваться в Энквиста, позже - с легкостью впустить внутрь Хега. Записки с постановки бюхнеровского "Войцека" подсвернули мне голову весьма серьезно и определили многие из моих нынешних не взгладов, но ощущений мира вообще и литературы и слова в частности.

Я его любила, Бергмана; нет, не так - я его люблю. Почему-то - редкий случай - мне не очень грустно. Я росла с ним и не выросла из него - он все еще больше меня, и так будет, наверное, всегда. Более того, что он снимал и делал, меня завораживало то, КАК он это делал - о нем осталось довольно много материалов, как съемочных, так и записанных. Он был филигранно точен, он не оставлял ни одной пустоты, и мне, зануде, это кажется высочайшим владением тканью. Он знал ВСЕ о том, кого лепил.

Почему-то мне не очень грустно. Он давно-давно играет в шахматы со смертью, по-моему, они свои парни. Мне немножко жаль нас, потому что ничего больше не будет после "Сарабанды", но столько - ДО "Сарабанды", что мы натанцуемся до упаду.

Мне будет его не хватать в этом пласте реальности, но...

Впрочем, это уже наши с ним дела. На двоих.

Печальный день

Умерли Бергман и Антониони - с разницей в день.

С Антониони у меня не было глубоких взаимоотношений, как-то не случилось. А с Бергманом были и есть. С 15 лет, когда я впервые попала на "Фанни и Александра" - как впоследствии оказалось, на полный, "телевизионный" вариант - через купленную на карманные деньги свежевышедшую в тот же год "Латерну магику" - она по сей день живет у меня в шкафу, рассыпаясь на листики, эта книжка - к привезенному год назад из Сан-Франциско коллекционному сету "Фанни и Александра" с двумя вариантами фильма и съемочными материалами. Любовь росла и ширилась, научив меня любить скандинавскую литературу, плакать над Стриндбергом, втягиваться в Энквиста, позже - с легкостью впустить внутрь Хега. Записки с постановки бюхнеровского "Войцека" подсвернули мне голову весьма серьезно и определили многие из моих нынешних не взгладов, но ощущений мира вообще и литературы и слова в частности.

Я его любила, Бергмана; нет, не так - я его люблю. Почему-то - редкий случай - мне не очень грустно. Я росла с ним и не выросла из него - он все еще больше меня, и так будет, наверное, всегда. Более того, что он снимал и делал, меня завораживало то, КАК он это делал - о нем осталось довольно много материалов, как съемочных, так и записанных. Он был филигранно точен, он не оставлял ни одной пустоты, и мне, зануде, это кажется высочайшим владением тканью. Он знал ВСЕ о том, кого лепил.

Почему-то мне не очень грустно. Он давно-давно играет в шахматы со смертью, по-моему, они свои парни. Мне немножко жаль нас, потому что ничего больше не будет после "Сарабанды", но столько - ДО "Сарабанды", что мы натанцуемся до упаду.

Мне будет его не хватать в этом пласте реальности, но...

Впрочем, это уже наши с ним дела. На двоих.